Стокгольмским синдромом обычно называют ситуацию, когда жертва начинает сочувствовать тому, кто удерживает ее силой, и даже защищать его. Термин ушел в народ, и сегодня его употребляют о чем угодно: о сотрудниках, которые оправдывают токсичного руководителя, об избирателях, о партнерах в сложных отношениях. В профессиональной среде к этому понятию относятся гораздо осторожнее, и на то есть конкретные основания.

История термина

23 августа 1973 года в Стокгольме произошло ограбление банка Kreditbanken. Нападавший взял в заложники четырех сотрудников банка и удерживал их в хранилище шесть дней. Когда полиция освободила людей, выяснилось нечто неожиданное: заложники не хотели свидетельствовать против нападавших, выражали к ним симпатию и критиковали действия полиции.

Термин для описания этой реакции предложил психиатр и криминолог Нильс Бейерут, консультировавший полицию во время операции. Через год понятие подхватили медиа после дела Патти Херст, наследницы американского медиамагната, которую похитила радикальная группа и которая впоследствии участвовала в их действиях. Так словосочетание закрепилось в массовой культуре.

Почему это не диагноз

Стокгольмский синдром не входит ни в МКБ, ни в DSM. Это означает, что диагностических критериев для него не существует, и ни один врач не поставит его как диагноз.

Критика самого понятия накапливалась десятилетиями и сводится к нескольким пунктам.

Очень слабая доказательная база. Термин возник из описания одного события, а не из исследования. Систематических данных, подтверждающих существование отдельного устойчивого синдрома с предсказуемыми признаками, нет. Обзоры литературы неоднократно фиксировали, что большинство публикаций о стокгольмском синдроме пересказывают те же несколько случаев.

Признаки описаны размыто. Разные авторы включают в синдром разные проявления, поэтому проверить гипотезу эмпирически сложно.

Вопросы к самому происхождению термина. Одна из заложниц стокгольмского ограбления, Кристин Энмарк, впоследствии публично оспаривала эту интерпретацию. По ее версии, поведение заложников было рациональной попыткой выжить в ситуации, где действия полиции казались им не менее опасными, чем действия нападавшего, а ярлык «синдрома» обесценил их опыт.

Риск перекладывания ответственности. Когда реакцию жертвы называют синдромом, внимание смещается с того, кто совершал насилие, на психику того, кто его перенес. В правовых и социальных контекстах это имеет вполне практические последствия.

То есть честный ответ выглядит так: явление, которое люди пытаются описать этим словом, существует, а вот «синдром» как отдельная клиническая единица не подтвержден.

Что на самом деле происходит с психикой

Реакции, которые приписывают стокгольмскому синдрому, хорошо объясняются без него.

Выживание через привязанность. Когда человек находится в полной зависимости от того, кто представляет угрозу, и сбежать невозможно, психика делает то, что увеличивает шансы выжить. Сопротивление наказывается, а проявление лояльности снижает риск. Это не сознательная стратегия и не любовь, а автоматическая адаптация.

Дефицит альтернативных источников оценки. В ситуации изоляции единственным источником информации о реальности становится тот, кто удерживает. Его версия событий постепенно становится единственной доступной.

Значение мелких актов милосердия. В контексте постоянной угрозы любое проявление доброты воспринимается непропорционально сильно. Дал воды, не ударил в этот раз, поговорил нормально. На фоне страха это переживается как забота.

Реакции острого стресса. Оцепенение, диссоциация, притупление эмоций, искаженное чувство времени. О механизмах этих состояний подробнее в материале о посттравматическом стрессовом расстройстве.

Для описания этой динамики в отношениях чаще употребляют понятие травматической привязанности. Оно описывает связь, которая формируется в цикле угрозы и облегчения: чередование насилия и примирения подкрепляет привязанность сильнее, чем стабильно хорошее отношение. Это понятие тоже не является диагнозом, но оно ближе к наблюдаемым механизмам и не перекладывает вину на жертву.

Как это проявляется при домашнем насилии

Именно здесь термин употребляют чаще всего, и именно здесь он больше всего вредит пониманию.

Динамика насильственных отношений обычно циклична. Нарастает напряжение, случается эпизод насилия, дальше приходит фаза примирения: извинения, подарки, обещания, подчеркнутая нежность. Эта фаза и есть самый мощный удерживающий фактор. Она подтверждает надежду, что «настоящий» человек вот такой, а насилие остается исключением.

Добавляются другие механизмы:

систематическое обесценивание восприятия партнерши или партнера, подробно описанное в материале о газлайтинге;
изоляция от друзей и семьи, после которой исчезают внешние ориентиры;
финансовая зависимость и общие дети;
страх, что попытка уйти приведет к эскалации, и этот страх часто вполне обоснован;
стыд и убеждение, что окружение осудит.

О признаках таких отношений и о том, что с ними делать, есть отдельный материал об абьюзе.

Почему вопрос «почему она не уходит» поставлен неверно

Этот вопрос кажется логичным, но он встраивает в себя ложное допущение: будто выход прост и доступен, а человек его почему-то не выбирает.

Что с этим не так:

Он игнорирует риск. Период после разрыва самый опасный в насильственных отношениях. Решение остаться часто оказывается расчетом безопасности, а не слепотой.
Он игнорирует реальные барьеры. Жилье, деньги, документы, дети, работа, здоровье. Для многих людей вопрос «куда идти» не имеет ответа прямо сейчас.
Он переносит фокус. Вместо «почему он применяет насилие» мы спрашиваем «почему она терпит». Так ответственность постепенно переезжает на пострадавшую сторону.
Он усиливает стыд. Человек, который слышит этот вопрос, с большей вероятностью замолчит и перестанет просить о помощи.

Более полезные вопросы звучат иначе: что нужно, чтобы ты была в безопасности, кто может поддержать, что я могу сделать конкретного. Практика показывает, что выход из таких отношений редко бывает одномоментным, и возвращение не означает провала.

Частые вопросы

Стокгольмский синдром существует?

Явление, которое им пытаются описать, наблюдается. Но как отдельный диагноз или подтвержденный синдром он в классификациях отсутствует, а доказательная база слаба. Точнее описывать конкретные механизмы: реакции на острый стресс и травматическую привязанность.

Может ли стокгольмский синдром возникнуть на работе?

В бытовом употреблении так говорят о лояльности к жесткому руководителю. Клинически это скорее сочетание зависимости, страха потерять доход и постепенного привыкания к неприемлемому. Термина о заложниках здесь лучше избегать, потому что он размывает суть.

Сколько времени нужно, чтобы такая привязанность сформировалась?

Однозначного ответа нет. В ситуациях острой угрозы реакции появляются за часы. В отношениях травматическая привязанность формируется месяцами и годами через повторение цикла.

Нужна ли терапия после выхода из таких отношений?

Часто да. После выхода нередко остаются тревога, нарушения сна, навязчивые воспоминания, чувство вины и проблемы с доверием. Работа со специалистом помогает восстановить ощущение безопасности и опору на себя.

Если вы узнали в описанном свою ситуацию или ситуацию близкого человека, есть смысл поговорить со специалистом. Психотерапевты клиники «PALMIRA Mental» в Киеве работают с последствиями насилия, тревожными состояниями и травматическим опытом. Запишитесь на консультацию через страницу контактов или посмотрите направление психотерапии. Если прямо сейчас есть угроза безопасности, обращайтесь в полицию по номеру 102 и на национальную горячую линию 1547.

Стокгольмский синдром: что за этим термином стоит на самом деле